Kuhl und sternhell unser ewiges Lachen

Играет март на скрипочке,
Не хочет замолчать:
- Ошибочки, ошибочки
Положено прощать.

Простите нам ошибочки,
Как мы прощали вам,
И выпьемте наливочки
За дружбу по сто грамм.

Простите нам трюкачество,
Картинки и стишки.
А мы простим палачества
И прочие грешки.

1967

Когда читаешь шесть книг, начинаешь паниковать. Венечка Ерофеев пьет рюмку мира с вождем тотема, пребывая пациентом доктора Фройда и рассуждая о христианстких притчах, преступных философах и грамматологии, его собутыльники вершат революцию в полудиком Петрограде и угоняют броневики на фронт, который вот-вот перестанет существовать. Ты задумываешься о необходимости психоанализа и о христианах, которые вряд ли отнесутся к тебе со всей им подобающей любовью, если крыша твоя будет двигаться с приданным ей ускорением и впредь. Всемогущество мысли и революционные табу, сновидения о грошовых свечках благочестия и истории о прелюбодействующих монашках, буквенный код цивилизации и ересь о Хованщине. Боженька, как хорошо, что есть мороз, свободное время, а тебя как бы и нет.

Сегодня мы смотрели кино - яркую, глубокую, красочную экранизацию одного из самых тяжелых и легких, мудрых и светлых бродвейских мюзиклов лохматого времени молодежного протеста, сексуальной революции, пацифистских настроений, искренности и человеческой непосредственности. Мы смотрели, cлушали, читали рок-оперу о несбывшейся мечте целого поколения, войне во Въетнаме и большой Любви. Это были Волосы Милоша Формана (Hair, США, мюзикл, экранизация, драма, 116 мин.). Нас было семеро, было холодно, но классно. Завидуйте нам. И помните о нас, глядя в утреннюю кашу. Мы любим кино, музыку, цветы и солнечный свет. Маяковский выкрикнул "Нате!", а мы хитро подмигнули друг другу. Let the Sunshine in, друзья! Это не просто песня, это много больше.

Soldier 1:
We starve-look
At one another
Short of breath
Walking proudly in our winter coats
Wearing smells from laboratories
Facing a dying nation
Of moving paper fantasy
Listening for the new told lies
With supreme visions of lonely tunes

Soldier 2:
Somewhere
Inside something there is a rush of
Greatness
Who knows what stands in front of
Our lives
I fashion my future on films in space
Silence
Tells me secretly
Everything
Everything

Berger:
Manchester England England
Manchester England England
(Ensemble:Eyes look your last)
Across the Atlantic Sea
(Arms take your last embrace)
And I'm a genius genius
(And lips oh you the doors of breath)
I believe in God
(Seal with a righteous kiss)
And I believe that God believes in Claude
(Seal with a righteous kiss)
That's me, that's me, that's me
(The rest is silence,
The rest is silence,
The rest is silence)

Ensemble:
Singing our space songs on a spider web sitar
Life is around you and in you
Answer for Timothy Leary, dearie

Let the sunshine
Let the sunshine in
The sunshine in
Let the sunshine
Let the sunshine in
The sunshine in
Let the sunshine
Let the sunshine in
The sun shine in...

Город завален снегом, он сказочный какой-то, как из детской книжки с картинками. Он возвращается. Кэмероновский терминатор вернулся через 25 лет. То есть при всех прелестях 3D и красоте инопланетного мира, "Аватар" это все равно "Терминатор". В кино мне катастрофически не хватило нормальной музыки, вернее вообще музыки. Но, как глубок нравственный посыл, история и какой офигительный катарсис! Ну, собственно, я так по бухгалтерии прикинул, с катарсисом и посылом полтора ярда баксов явно не соберешь. Так что все правильно. И, главное, при всем этом, бабки за дело пришли. А я вот вернулся и как-то прям даже запостил. Очистительная сила зимнего снега и искусства. Ибо скоро весна.

В клумбу невостребованных прахов
Высыпаю себя рукой железобетонной
Провожает меня взгляд влюблённой плахи
И эскорт протеженно-конный
Я бы с радостью оглянулся
Но вот как-то теперь уже нет возможности
Я бы, может, если сплю, проснулся,
Но приняты меры
Предосторожности
Я в ковчежец ссыпался и улыбнулся
Каждой пыльной своей частью
Каждой точкой, объявшей угол
И теперь я весьма счастлив,
Я оплачиваю услугу

У меня в машине диск, записанный еще в конце сентября. Я не выдергивал его из плеера. 5 гигабайт. А сейчас решил записать диск с альбомами одной песни. То есть вот так - песенка и ее каверы. Мало того, что я могу реально, без преувеличения, прослушать некоторые трэки до 50 раз подряд, так еще и напрочь добиться каверами. Там обязательно должны быть четыре песни: The Four Seasons Beggin', Del Shannon Runaway, David Bowie The Man Who Sold the World и, без вариантов, "Прекрасное далеко".

54. Как Ильичу.

Вот в эти самые минус двадцать, возвращаясь из приятных гостей-театроффф, сквозь улицу с красной световой растяжкой "С новым годом заводчане", без запятой, слушая Janis Lyn Joplin, на долгом no no no no no no don't you cry въехал в реальность со всей ее непреложностью - никакого саммертайма на ближайшие сто дней. Сто дней пережить не поле перейти. У кого-то недели просто нет. Он делает последнюю затяжку, держа сигарету сломанной пополам спичкой. А я уже в районе Jefferson Airplane. И по венам течет вежливость.

Ага, ну о чем как не о карантине. Дабы не одуреть читаю "Малюту Скуратова" Гейнце и как-то схватываю себя в мысли о том, что мне эта экзотика рассейская не близка, даже вот на фиг. В крови не гуляет ветерок ордынско-богоносный. И не могу я в себе и для себя отыскать сочувствия исторического, оправдывающего, так сказать, глубину момента. Какой-нибудь выродок имперский говорит: приросла Русь-матушка Казанью, а меня так трепетно, воротит, понимаешь. И палаты, шапки собольи, да костерки городские не льстят моему историческому вместилищу. Что в сердце, что в коробочке черепной. Места там маловато может. Быдловато все выходит да кривенько. Тональность мирочувствия повышаю как героиня "Мелодии для шарманки" Киры Муратовой. Та на вокзалы ходила, с народом единилась. А я вот - на рынок, за инструментом, не побоюсь этого итальянского слова, штукатурным. Правило, терка, полутерок. Поэзия, а не слова. Чего только стоит кельма, в народе мастерок. Лотки для раствора, полнейшее с народом единение. Знай только, денежку из ручонки в ручонку перекладывай. О, забыл о рулетке. Моя рулетка просто великолепна: пятиметровая лента пути к самоосознанию, культурной идентификации. Пришел на рынок европейцем, вернулся русским человеком. Обрел бога. Лингвистически, языково, обогатился. И вот у меня, значится, карантин. Пять дней номинального отсутствия на рабочем месте. Работа она, собственно, не прекращается, она идет. А я вот просыпаюсь традиционно рано и поглядываю кино. И вот так выходит, что в эти дни фильмы у меня как-то все очень умные да с детьми в центральных ролях. "Белая лента" Ханеке и упомянутая "Мелодия для шарманки" Муратовой. Протестантская этика и ее всходы в братской Украине. Ханеке рассказывает о селении, в котором происходит нечто странное. В черно-белом решении. Семья барона, местного пастора, врача. Управляющий поместьем и податные крестьяне. Тишина, в которой есть место только молитве и нет места любви. Дети пастора совершают странные злодеяния накануне собственной конфирмации. Вполне себе маниакального свойства. У Муратовой, среди традиционного набора актеров, два детских персонажа. Мальчик Никита и сестра Алена. Детей после смерти матери хотят отдать в разные интернаты, причем мальчика - в "интернат для умственно глупых". Дети едут в город, на поиски своих отцов. Вместе. Без денег. Бегут, короче, от госблагодетелей. И оказываются в фантасмагорическом мире, который я для себя обозначил бы в духе Бунюэля, без политкорректности - стремное отвращение потребительства, не отягощая скромный ум дополнительными словесными изысканиями и определениями, типа кто здесь буржуа, а кто пролетарий. Сплошное жлобьё со всполохами духа и желудочными спазмами. Дети не дети. Взрослые не взрослые. И ответы "не знаю, не готов, не буду" звучат еще до того, как раздастся просьба. Аттракцион клептоманов и девочка, пойманная с украденной булкой, сытое и уютное пространство теплого буржуазного комфорта и мальчик, который замерзает с устремленными к небу шариками в окоченевших ладошках среди строительного мусора. На красном шарике надпись "С любовью". Два с половиной часа мудрого текста и понимание простоты ситуации. Это реальность, в которой катарсиса не предусмотрено. Даже на уровне теории. Очень хорошее кино честного человека. Для кого?

Суетливые тетки радостно
Тащат свертки по нервной улице,
Предвкушающей предстоящее
Мракобесие-послевкусие.
Бухгалтерия удивленная
На клиентов дурных досадует,
Это ж надо, елки ядреные,
До последнего, до короткого
Затянуть договоры с проводками!
А студентики ошалелые,
Глаз лукавый за пазуху сунувши,
За окном снеги ищут белые,
В городке, атакованном лужами.
И как будто бы в ожидании,
На контроле таможенно-паспартном,
Потихоньку себя на заклание
Отдают новогоднему транспорту
И знакомятся до полуночи,
И братаются повсеместно
В упоении праздничном туловища,
Отпоясавшиеся от кресла.
Рубикон точно будет пройден,
Горизонт разорвется боем,
Разноцветием многих сотен
Салютирующих пробоин.
В чьем-то сердце, во времени, может.
Может, в целом семейном бюджете,
И еще, что совсем негоже,
Чьей-то печени долголетии.
А на утро тишиной накроет
Город, вымерший скоропостижно.
И ребенок святой простотою
Сам себе станет несколько лишний.
Как-то к вечеру все восстановится,
Даже, можно сказать, отыскрится,
Отыграет и успокоится.
И пройдусь, погляжу в лица.

Вот ведь дело, рвотное чувство, вызываемое в моем сердце образом премьера странно мне. Сердце рвет кровушкой невинноубиенных единороссов, а причины сего процесса туманны. Рыбьи глазки русские, волосенка белесая редеющая, и ведь понятно, что и остальные ворье, а президент - тряпка, а вот этот - знай себе, прямо-таки физиологически противен.

Я не знаю, простишь ли ты меня. Я жду твоего дня рождения, чтобы приехать в эту богом забытую местность и в жестком ноябре остаться на час в обществе мертвенной тишины и еле слышного ветра. Я помню, это было за две недели до конца – я отвернулся в сторону, мне было безумно больно, но не больнее, чем тебе. Ты никогда не верила в смерть и очень любила жизнь. Мы обнялись в этой солнечной и уютной комнате, чтобы беречь друг друга. Не будучи рядом, но присутствуя в этой жизни с равной степенью очевидности. Иногда мне кажется, что я всегда был мертвецом, а ты и теперь остаешься стократ более живой. Среди этих вековых сосен, рядом с этой казачьей рекой, у подножия глинистых склонов и старинных дворянских усадеб. Я вспоминаю об этом здесь, вглядываясь в мелкорешетчатое окно замысловатой формы. Вглядываясь в пустоту парковой зоны, заботливо избранной архитектором-немцем для того, чтобы воткнуть сюда свое прекрасное детище. Странное дело, зачем психам красивые сооружения? Замечательный вид из окна? С них станется утренней кобылы, запряженной в телегу и развозящей молочные каши от корпуса к корпусу. Они будут гулять, связанные попарно за руки скрученными простынями, а их доктора, не обретя отдельных кабинетов, будут меланхолично дуреть в небольшой комнате за столами, заваленными бумагой и расставленными в шахматном порядке. И девочка в вестибюле, сумасшедшая пленница галоперидола, в очередной раз повторит матери: «В пятницу меня отпустят, мне доктор сказала, она хорошая, слышишь? В пятницу. Отпустят». И вот оно – царство скованных движений, медленных мыслей, убогой и ветхой одежды, боли и горя – ждет своих пленников. Нет, вряд ли их вылечат, их, может быть, сделают не столь назойливыми по отношению к окружающим и не столь опасными для самих себя. Для себя, которых уже нет. Для себя, которых пожирает бред или раковая опухоль, для себя, которые хотят изменить мир и верят в волшебство или же просто пытаются верить в чудо.

Идиотское слово – позитив. Конечно, если воспринимать его в сюжете некоторых, столь же идиотских, как правило, оценок. По сути ведь – техника, не более того. И вот технически, структурно, суббота – день позитивный. Машине ведь тоже можно дать дрозда на хорошей трассе. А суббота – это правильный поворот на хорошую дорогу. Когда впереди день номинального отдыха, а рабочая неделя вполне себе позади. Ноябрь покрывает изморозью не только дороги, хочется включить лампу, укутаться в книжко-пледы и занять единицу дивано-площади. Изморозь на внутреннем маховике можно отогреть и поехать. Но как-то нет особого стимула. Станем давить Обломова. Получи, вражина, излечись подобное подобным. И вроде бы еще есть время решить пару канцелярских дел, но ведь все равно на понедельник перейдет бумажка-другая. Так гори оно позитивным пламенем. Люди в сумрак душевный валятся, а все от чего? Встают поздно в субботу. Придурошную среднерусскую ноябрьскую субботу, когда через пару-тройку часов уже снова темень и пора упасть замертво сном выходного дня. Это не про нас, наша прелесть с шести на ногах. Ну, условно, разумеется. Поскольку встать и сесть в кресло с кофе, уткнувшись в монитор или на неделе купленные и еще пахнущие типографской краской книги - это, опять-таки, технически, не совсем встать. В субботу можно не париться о щетине, во всяком случае, мне это жлобство неведомо. В субботу можно только взгрустнуть о том, что завтра ты будешь сожалеть о том, что не потратил ее чуть более рационально. Но не факт. Не факт, что стило это делать, и не факт, что рационально – лучше. Блоги, статьи, рассказы, новая камера, запах клея и спирта, музыка и желание, чтобы скорее прошел этот месяц, в котором много мерзкого, и мне никак не верится, что он – это май наоборот, – вот моя суббота. Посвяти день субботний. Знатное дело – мураввьишке внутри тебя, который по венам там где-то ползает.

Здесь немного меня и осени.

На книжной полке стоит стеклянная колба с ароматизатором. Рядом с томами, которые давненько не перечитывал. Вуди Аллен это режиссер, фильмы которого мне откровенно не нравятся. Мне нравятся его книги и книжки его интервью. Триер это тот режиссер, картинки которого мне не нравились до Антихриста. Теперь мне нравится почти все; то что выходит за рамки этого почти - можно списать на авторское видение. Я это к чему. Вот книжки Аллена насквозь пропахли ароматизатором. А Триер, по идее, должен пахнуть как-то стремно. Потом, слюной, дерьмом в конце концов. Но не пахнет. Странное дело. И тут еще такая юсово-тарковская картинка.

Девять оставшихся

Утром я сделал неплохой бизнес. Временами меня даже пугает эта моя способность делать деньги из воздуха. Точнее, зримая материализация некоторых идей в денежные знаки. Сентябрь в зените, солнце и еще раз солнце, последнее, безнадежное. На заднем сиденье большой штатив, кофр с объективами и рюкзак с камерой. Здесь очень приличные серпантины и хорошее покрытие. Тихо, звучит саундтрек из Twin Peaks. Мне нравится Бадаламенти. Еду быстро и больше вслушиваюсь в проносящиеся мимо и нависающие над дорогой с обеих сторон деревья, нежели всматриваюсь в осень. Это она, без оговорок и шансов. Я забираюсь на самую далекую и высокую точку города. Нефть, запах нефти и прекрасные острова, баржи с лесом, последние теплоходы. Это здорово – идти на речном судне по осенней Волге. А я – вот он. Вижу вас. Сквозь стекло, сквозь объектив, на ветру, на западающем солнце. Нужно приехать на рассвете. Пока еще не все потеряно. Пока не упало небо, пока еще чего-то жду. Пока еще удивляюсь и стремлюсь. Медленно, меланхолично, с акцентами. Эмили Уотсон гениальная актриса. Ты тоже.

Какие же страшенькие эти японские форумы.