Kuhl und sternhell unser ewiges Lachen

Вот странное дело, рвотное чувство, вызываемое в моем сердце образом премьера странно мне. Сердце рвет кровушкой невинноубиенных единороссов, а причины сего процесса туманны. Рыбьи глазки русские, волосенка белесая редеющая, и ведь понятно, что и остальные ворье, а президент - тряпка, а вот этот - знай себе, прямо-таки физиологически противен.

Я не знаю, простишь ли ты меня. Я жду твоего дня рождения, чтобы приехать в эту богом забытую местность и в жестком ноябре остаться на час в обществе мертвенной тишины и еле слышного ветра. Я помню, это было за две недели до конца – я отвернулся в сторону, мне было безумно больно, но не больнее, чем тебе. Ты никогда не верила в смерть и очень любила жизнь. Мы обнялись в этой солнечной и уютной комнате, чтобы беречь друг друга. Не будучи рядом, но присутствуя в этой жизни с равной степенью очевидности. Иногда мне кажется, что я всегда был мертвецом, а ты и теперь остаешься стократ более живой. Среди этих вековых сосен, рядом с этой казачьей рекой, у подножия глинистых склонов и старинных дворянских усадеб. Я вспоминаю об этом здесь, вглядываясь в мелкорешетчатое окно замысловатой формы. Вглядываясь в пустоту парковой зоны, заботливо избранной архитектором-немцем для того, чтобы воткнуть сюда свое прекрасное детище. Странное дело, зачем психам красивые сооружения? Замечательный вид из окна? С них станется утренней кобылы, запряженной в телегу и развозящей молочные каши от корпуса к корпусу. Они будут гулять, связанные попарно за руки скрученными простынями, а их доктора, не обретя отдельных кабинетов, будут меланхолично дуреть в небольшой комнате за столами, заваленными бумагой и расставленными в шахматном порядке. И девочка в вестибюле, сумасшедшая пленница галоперидола, в очередной раз повторит матери: «В пятницу меня отпустят, мне доктор сказала, она хорошая, слышишь? В пятницу. Отпустят». И вот оно – царство скованных движений, медленных мыслей, убогой и ветхой одежды, боли и горя – ждет своих пленников. Нет, вряд ли их вылечат, их, может быть, сделают не столь назойливыми по отношению к окружающим и не столь опасными для самих себя. Для себя, которых уже нет. Для себя, которых пожирает бред или раковая опухоль, для себя, которые хотят изменить мир и верят в волшебство или же просто пытаются верить в чудо.

Идиотское слово – позитив. Конечно, если воспринимать его в сюжете некоторых, столь же идиотских, как правило, оценок. По сути ведь – техника, не более того. И вот технически, структурно, суббота – день позитивный. Машине ведь тоже можно дать дрозда на хорошей трассе. А суббота – это правильный поворот на хорошую дорогу. Когда впереди день номинального отдыха, а рабочая неделя вполне себе позади. Ноябрь покрывает изморозью не только дороги, хочется включить лампу, укутаться в книжко-пледы и занять единицу дивано-площади. Изморозь на внутреннем маховике можно отогреть и поехать. Но как-то нет особого стимула. Станем давить Обломова. Получи, вражина, излечись подобное подобным. И вроде бы еще есть время решить пару канцелярских дел, но ведь все равно на понедельник перейдет бумажка-другая. Так гори оно позитивным пламенем. Люди в сумрак душевный валятся, а все от чего? Встают поздно в субботу. Придурошную среднерусскую ноябрьскую субботу, когда через пару-тройку часов уже снова темень и пора упасть замертво сном выходного дня. Это не про нас, наша прелесть с шести на ногах. Ну, условно, разумеется. Поскольку встать и сесть в кресло с кофе, уткнувшись в монитор или на неделе купленные и еще пахнущие типографской краской книги - это, опять-таки, технически, не совсем встать. В субботу можно не париться о щетине, во всяком случае, мне это жлобство неведомо. В субботу можно только взгрустнуть о том, что завтра ты будешь сожалеть о том, что не потратил ее чуть более рационально. Но не факт. Не факт, что стило это делать, и не факт, что рационально – лучше. Блоги, статьи, рассказы, новая камера, запах клея и спирта, музыка и желание, чтобы скорее прошел этот месяц, в котором много мерзкого, и мне никак не верится, что он – это май наоборот, – вот моя суббота. Посвяти день субботний. Знатное дело – мураввьишке внутри тебя, который по венам там где-то ползает.

Здесь немного меня и осени.

На книжной полке стоит стеклянная колба с ароматизатором. Рядом с томами, которые давненько не перечитывал. Вуди Аллен это режиссер, фильмы которого мне откровенно не нравятся. Мне нравятся его книги и книжки его интервью. Триер это тот режиссер, картинки которого мне не нравились до Антихриста. Теперь мне нравится почти все; то что выходит за рамки этого почти - можно списать на авторское видение. Я это к чему. Вот книжки Аллена насквозь пропахли ароматизатором. А Триер, по идее, должен пахнуть как-то стремно. Потом, слюной, дерьмом в конце концов. Но не пахнет. Странное дело. И тут еще такая юсово-тарковская картинка.

Девять оставшихся

Утром я сделал неплохой бизнес. Временами меня даже пугает эта моя способность делать деньги из воздуха. Точнее, зримая материализация некоторых идей в денежные знаки. Сентябрь в зените, солнце и еще раз солнце, последнее, безнадежное. На заднем сиденье большой штатив, кофр с объективами и рюкзак с камерой. Здесь очень приличные серпантины и хорошее покрытие. Тихо, звучит саундтрек из Twin Peaks. Мне нравится Бадаламенти. Еду быстро и больше вслушиваюсь в проносящиеся мимо и нависающие над дорогой с обеих сторон деревья, нежели всматриваюсь в осень. Это она, без оговорок и шансов. Я забираюсь на самую далекую и высокую точку города. Нефть, запах нефти и прекрасные острова, баржи с лесом, последние теплоходы. Это здорово – идти на речном судне по осенней Волге. А я – вот он. Вижу вас. Сквозь стекло, сквозь объектив, на ветру, на западающем солнце. Нужно приехать на рассвете. Пока еще не все потеряно. Пока не упало небо, пока еще чего-то жду. Пока еще удивляюсь и стремлюсь. Медленно, меланхолично, с акцентами. Эмили Уотсон гениальная актриса. Ты тоже.

Какие же страшенькие эти японские форумы.

Такое дело. С оранжевым маркером в руке и кипой бумаги читаю сейчас "Административный регламент МВД РФ исполнения государственной функции по контролю и надзору за соблюдением участниками дорожного движения требований в области обеспечения безопасности дорожного движения", который не далее как вчера вступил в силу. Занимательное чтеньице. Совершенно согласен с отстутствеием требования отдавать честь. Действительно, вспоминается легендарное "пойди туда, не знаю куда". Было бы что отдать. Жутко не нравится то, что теперь могут обращаться с пассажирской стороны. Вот дочитал до пункта 23. И не удержался. Блестяще сформулировано: "Если участник дорожного движения на сообщение о нарушении реагирует возбужденно, нужно дать ему время успокоиться..." Маленький шедевр, не иначе. Нельзя маячки за крышкой багажника или капота прятать. Проверка документов - только на стационарных постах, пункт 63. А на постах этих должен иметься с наслаждением мной сейчас читаемый Регламент. Дальше, межет, еще что интересное будет.

Вещи, которые мы выбираем, звуки, которые мы предпочитаем слышать, воздух, которым мы хотим дышать. Без если бы и с надеждой. В юности я мечтал о тачках из "Криминальных историй". А теперь я хочу, чтобы вокруг не было березок, а вот это вот туловище сидело в кресле одной из железных красавиц тарантиновского "Доказательства смерти".

О, джелем. Я опять куда-то еду или возвращаюсь, я опять на пороге - за ним, а может быть - перед? Думаю об облаках и людях, августе и дожде. Пребывая меж двух крайностей - радикального самоотречения и тошнотного эгоизма, взывая то к небесам, то к плоти, прощаясь и причиняя себе дичайшую боль, приветствуя и маня, протягивая руки и пленяя душу. Это уже давно не лабиринт, это автономная среда, двери которой затеряны, воздух которой свободен. В ней ты борешься с желанием оставаться в себе, и каждый раз оказываться рядом за пределами себя, не переставая этим собою быть. Борешься с ветром в волосах, колкостью щетины и желанием стать мятежным подпоручиком в тонких усах. Стихийный анархизм и лень в борьбе со строжайшей требовательностью к себе и не только, оказываются способны любую гипотенузу изогнуть в замысловатый меандр и удесятерить расстояние. В этих изгибах возникает странное эстетство, ломкость и стекольность нерва. Ты живешь, словно мельхиоровая ложка в ленивой ладони, ударяясь о краешек пустого хрустального бокала, звук, только звук и ничего кроме звука. Мне неведомо упорство мыши, вгрызающейся в стенку гроба, я не желаю просветления и умиротворения. Просто твердо знаю о том к чему иду, лечу, дрейфую, о том, что меня манит и еще более твердо - о том, что полностью отвергаю. Это вполне французское лето стало для меня рубежным, я о многом думал и многое решил железно, даже алмазно и бесповоротно. Такие решения каждый раз оборачиваются для меня необходимостью перестать ладить с частью себя. Попросту - проститься с этой частью. Я верю, что меня еще много. У меня есть новая тетрадь и новые планы. Я по-прежнему без оговорок люблю и принимаю всех, кто еще со мной, кто в состоянии все это терпеть и держать меня, я по-прежнему там, где звучит блюз. Вольному воля. В такие моменты ум мой - это сердце. И воды прежденебесного моря сливаются с вином посленебесного.

Если бы я был готов верить, и просить, в небесную канцелярию ушло бы заявление о том, что г-н С. возжелал, дескать, пребывать в мороке и не замечать, как можно дольше, до момента пока это не станет чем-то естественным, недостатков других, близких, людей. О своих он, мол, обещал позаботиться самостоятельно.

Из огромного множества каверов на Beggin' Фрэнки Валли и 4 Сизонс, песенка Shocking Blue - вставляет. Маришка Вереш, 4 золотых года в истории поп-рока. Она была прекрасна.

Зачастую ловлю себя на мысли о том, что существет нечто, кажущееся мне правильным, и в той же, моей то есть, жизни, присутствует нечто, скажем так, мной порицаемое-непринимаемое, то с чем я просто мирюсь. Но: приходит день и ты шепотом говоришь себе - это норма. Причем норма не в ее усредненности, а в ее общеприемлемости и традиционности, а твои взгляды - это некоторого рода маргиналия. Мне не нравится фраза "пили алкоголь". Понятно, что не пили; жарили, вероятно. Его не пьют, его употребляют. Речь не о литературе, конечно, хотя я думаю, нормальный литератор никогда не поставил бы этих двух слов рядом. Пьют коньяк, водку или вино. Их же, в свою очередь, не употребляют. Речь о повседневе. Во всяком случае, это некоторая норма моего звукового мировосприятия. И вот в этом совершенно идиотском словосочетании, "пили алкоголь", мне слышится нота жлобства при всей обывательской нормальности этой фразы и некоторой ее мещанской претенциозности. Из этой же серии - обсуждения "умных" штампов из фильмов или книг, которые созданы с расставленными над ними красными акцентами. Ясно, что это поделки для трепа, а не для диалога. В последнем случае, честнее было бы ответить на "умную" фразу и контекст в целом небольшим эссе собственного производства, или, статьей, в конце концов. Не разбавляя это готовыми для распространения цитатами, рейтингами, штампами реакций и матом (который, к слову, в некоторых случаях чрезвычайно уместен, а подчас - незаменим). Треп это весьма человеческая штука. И искренне приятно потрепаться иногда. Но на темы "треповые", а не те, которые заготовлены для оного и позиционированы как "нет, никогда, только для интеллектуального обсуждения". Например, я не стану переключать сериал "Универ", идущий на одном из дебил-каналов тв. Потому что он треповый и до поры прикольный. Чай скоротать за ним вполне симпатично можно. За прочим - в тишину библиотек. Или в частном порядке. Но серьезно. В этом трудность, определенно для меня наличествующая. Я либо слишком прост и порой отдаюсь во власть тили-тили-трепа и лени, либо серьезен и сложен. И первое, и второе - не есть норма.

Поэзия Галича это откровение и крайне для меня важное открытие. На полку вместе с Окуджавой, Хлебниковым, Хармсом и Ерофеевым. В КНР семье приговоренного к смертной казни проворовавшегося чиновника предъявляют к оплате счет на сумму равную стоимости пули. В 1971 году Галич был исключен из Союза писателей и в том же году было написано знаменитое "Я выбираю свободу". Не быть вором и не быть убийцей. Умереть от разряда электорического тока.

Лето: периодически забываю о светофорах, купил квартиру, мне странно хорошо, страховка на потерянные ключи - работает, бензин вернулся к докризисным ценам, в Москве стремно, Любимов для девяноста выглядит очень прилично, Золотухин на автографсессии словно дедок с семечками, Милен Фармер - это рыжая вечность, новые фото здесь.

Субъект был одинок и отвратительно пах. Более того, свое одиночество он настойчиво предлагал разделить другим, пахнувшим несколько иначе. Другие терпеливо принимали эти неловкие, но столь убедительные знаки внимания; однако это терпение было чревато всплеском их собственной вони. Запах субъекта секунда за секундой становился их общим запахом, счастье обладания которым им было явно не по душе. Каждый упорно размышлял о прелестях езды в общественном транспорте, молча изучая запыленность своих ботинок и строя вполне определенные планы на сегодняшний вечер. Субъект был одинок и просто омерзительно пах.

Девочка сидела на большом казенном стуле неприлично желтого цвета. Розовый бант в жидкой белесой косе, истекавшей со стороны затылка горел огоньком тоненькой спички. Девочка пела песенку из детства человека стоявшего в стороне и безбожно перевирала ее слова. Человеку казалось, что этот тоненький голос вот-вот смолкнет и это вдруг навалившееся ощущение ушедшего и невозвратимого уйдет, чтобы действительно никогда не вернуться. Девочки не должно было быть здесь. Не должно было быть этого голоса. Не должно было быть этой песни. Но девочка сидела совсем рядом и болтала ножками на этом бесконечном стуле, голос резал слух, а песня просто была. И этот мотив, пожалуй, был тем единственным, что существовало для человека, существовало вне этой потной и душной комнаты. Песенка жила в ее шести стенах жизнью девочки, не подозревавшей об этой жизни. И стоило девочке уйти, мгновенно исчезла бы и эта мелодия. Из комнаты. Из человека. Очередная девочка с очередной песенкой могла вновь вывалиться из дырки в кармане памяти, штопать которую не было ни сил, ни ниток, ни желания.

"Ангелы и демоны", "Терминатор: спаситель" - пятница не задалась. Либо забастовки сценаристов сказались на киноиндустрии фатально, либо авторы потреяли веру в человечество и его интеллектуальные способности напрочь. Впечатление удручающей тупости. В первом случае хотя бы смешно, смотришь как квест. Во втором случае все совсем тоскливо, особливо если вспомнить о том, что первые две части, безусловно, шедевральны. На этом фоне в моем вчерашнем плэйлисте особенно выделяются франко-канадские "Martyrs", реально напряжно. Особенно чуден саундтрэк от Seppuku Paradigm, который можно скачать здесь.